Гавриилиада — поэма из ада. Часть 1

В четырнадцать лет Александр Сергеевич написал свою первую антиклерикальную поэму «Монах», которая представляла собой пародию на житие Иоанна Новгородского. Естественно, и ход событий, и результат духовной борьбы в пушкинском прочтении должен был быть отличным от житийного.

Хочу воспеть, как дух нечистый ада
Оседлан был брадатым стариком;
Как овладел он черным клобуком,
Как он втолкнул Монаха грешных в стадо.
/«Монах», 1814 г./

Надо заметить, что, в отличие от той же баллады «Тень Баркова», поэма «Монах», хотя и была более кощунственна, но на сей раз не столь сквернословна. Это объясняется сознательным выбором молодого стихотворца: когда в начале поэмы он перебирает, в подражание кому он будет «петь», он говорит:

К тебе, Вольтер, я ныне обращаюсь…

Напротив, вспомнив Баркова, он решительно заявляет:
Нет, нет, Барков! Скрыпицы не возьму…

Слов нет, замах у юного Александра был большой. Однако, написав три песни, его муза покинула его. По свидетельству князя А. М. Горчакова, лицейского товарища Пушкина, он взял у Александра на прочтение одно произведение, «которое могло бы оставить пятно на его памяти», и сжег, объявив автору, что оно «недостойно его имени». Но разве можно верить {российскому} дипломату столь высокого ранга? После смерти князя, последнего лицеиста пушкинского призыва (и наиболее удачливого карьериста из всей этой плеяды — дослужился до поста государственного канцлера Российской империи), в архиве светлейшего нашлись… все три части утерянной якобы поэмы.

Но был ли «Монах» действительно поэмой, которую Пушкин никому, кроме Горчакова, не показывал, стыдясь её содержания? Нет! 4 октября 1819 г. кн. П. А. Вяземский из Варшавы писал А. И. Тургеневу: «Сделай милость, скажи племяннику, чтобы он дал мне какого-то своего «Монаха» и «Вкруг я Стурдзы хожу». То есть, в ближнем кругу поэму таки знали…


Канцлер А. М. Горчаков (1798-1883), лицейский товарищ А. С. Пушкина
Художник Н. Богацкий

Впрочем, не одолев в юные годы «Монаха», повзрослевший Пушкин где-то в 1821 г. берется за еще более тяжелое богоборческое дело — за «переработку» евангельского сюжета о непорочном зачатии.

Для начала рассмотрим оригинальный евангельский текст: «В шестой же месяц послан был ангел Гавриил от бога в город галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария. Ангел, вошед к Ней, сказал: Радуйся, Благодатная! Господь с тобою; благословенна Ты между женами. Она же, увидев его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие. И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо ты обрела благодать у Бога, и вот зачнешь во чреве и родишь Сына и наречешь Ему имя: Иисус… Мария же сказала ангелу: как будет это, когда Я мужа не знаю? Ангел сказал Ей в ответ: Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и раждаемое Святое наречется Сыном Божиим … Тогда Мария сказала: се раба Господня; да будет Мне по слову твоему. И отошел от Нее Ангел» (Лк., гл. 1, стихи 26-31, 34-35, 37).

Пушкин же начинает писать свою версию евангельских событий под названием «Гавриилиада». Сохранился набросок плана поэмы, сделанный Пушкиным 6 апреля 1821 г. : «Святой дух, призвав Гавриила, описывает ему свою любовь и производит в сводники. Гавриил влюблен. Сатана и Мария». Уже первого сентября 1822 г. поэт бодро рапортует П. А. Вяземскому: «Посылаю тебе поэму в мистическом роде — я стал придворным». Вяземскому поэма понравилась, и он 10 декабря 1822 г. посылает А. И. Тургеневу значительный отрывок из «Гавриилиады», с примечанием: «Пушкин прислал мне одну свою прекрасную шалость…».

И тут поэма пошла, что называется, по рукам…

Пушкинианец П. К. Губер так комментирует это творческое поползновение поэта: «…Порою Пушкин испытывал приступы настроения, которые трудно назвать иначе, как сатанизм. …В одну из таких минут поэт создал произведение, доставившее ему потом много неприятностей. „Гавриилиада“… является памятником …цинического нигилизма. …По совершенно верному замечанию пушкиниста П. Е. Щеголева, „Гавриилиада“ содержит в себе не только издевательство над религией, но и яростное оскорбление любви. Нельзя поэтому пройти мимо этой „отысканной в архивах ада“ поэмы»…».

Отчего же пушкинисты дали столь жесткую оценку этой поэме — весьма, кстати, недурственной в стихотворном плане, и даже вовсе лишенной ненормативной лексики? Возможно, именно потому, в литературе они разбираются неплохо…

Сюжет поэмы — классический пушкинский — «о рогатом муже».

…Шестнадцать лет, невинное смиренье,
Бровь темная, двух девственных холмов
Под полотном упругое движенье,
Нога любви, жемчужный ряд зубов…
Зачем же ты, еврейка, улыбнулась,
И по лицу румянец пробежал?
Нет, милая, ты право обманулась:
Я не тебя, — Марию описал.
В глуши полей, вдали Ерусалима,
Вдали забав и юных волокит
(Которых бес для гибели хранит),
Красавица, никем еще не зрима,
Без прихотей вела спокойный век.
Ее супруг, почтенный человек,
Седой старик, плохой столяр и плотник,
В селенье был единственный работник.
И день и ночь, имея много дел
То с уровнем, то с верною пилою,
То с топором, не много он смотрел
На прелести, которыми владел,
И тайный цвет, которому судьбою
Назначена была иная честь,
На стебельке не смел еще процвесть.
Ленивый муж своею старой лейкой
В час утренний не орошал его;
Он как отец с невинной жил еврейкой,
Ее кормил — и больше ничего.

Понятно, что пушкинский бог позарился на сию красоту, которую «ленивый муж» «не орошал».

Однако в борьбу за обладание красавицей вступил лукавый, который ее соблазнил:
…А между тем румянец нестыдливый
На девственных ланитах заиграл —
И томный жар, и вздох нетерпеливый
Младую грудь Марии подымал.
Она молчит; но вдруг не стало мочи,
Едва дыша, закрыла томны очи,
К лукавому склонив на грудь главу,
Вскричала: ах!.. и пала на траву…

Но ангел Гавриил в поединке одолел лукавого.
…Уж ломит бес, уж ад в восторге плещет;
Но, к счастию, проворный Гавриил
Впился ему в то место роковое
(Излишнее почти во всяком бое),
В надменный член, которым бес грешил.
Лукавый пал, пощады запросил
И в темный ад едва нашел дорогу…

Понятно, что красавица не обошла своим вниманием и прекрасного архангела.
Но Гавриил казался ей милей…
Так иногда супругу генерала
Затянутый прельщает адъютант…
Потупя взор, прекрасная вздыхала,
И Гавриил ее поцеловал.
Смутясь, она краснела и молчала;
Ее груди дерзнул коснуться он…
«Оставь меня!» — Мария прошептала,
И в тот же миг лобзаньем заглушен
Невинности последний крик и стон…

И, наконец, в дело вступил верховный демиург…
Он улетел. Усталая Мария
Подумала: «Вот шалости какие!
Один, два, три! — как это им не лень?
Могу сказать, перенесла тревогу:
Досталась я в один и тот же день
Лукавому, архангелу и богу».

Вполне куртуазная история в духе XVIII в. — однако же то, что своих героев Пушкин облачил в одежды евангельских персонажей, придало содержанию поэмы излишнюю пикантность, а по сути своей придало произведению откровенной кощунственности. И заметим, что все это написано в то время, когда цензоры в стихах не пропускали метафору «небесные глаза», по той лишь причине. что слово «небо» приемлется иногда в смысле Высшего Промысла!

Кроме кощунства, в поэме мы видим и то, что пушкинист П. Е. Щеголев назвал «яростным окорблением любви». Героиня Пушкина, мягко говоря, весьма ветрена и предается сексуальным утехам напропалую, позабыв о долге жены. Она как бы списана с тех Аглай, которых Пушкин имел. Что поделать — хотя вдохновение приходит свыше, но слова Пушкин подбирал вполне земные, и, как говорят, в меру своей распущенности.

Надо сказать, что вослед за Пушкиным тему Благовещения затрагивали многие знаменитые русские поэты. Так, в виде любовного фарса подал её В. С. Высоцкий:

Возвращаюся с работы,
Рашпиль ставлю у стены, —
Вдруг в окно порхает кто-то
Из постели от жены!
Я, конечно, вопрошаю:
«Кто такой?»
А она мне отвечает:
«Дух Святой!»
Ох, я встречу того Духа —
Ох, отмечу его в ухо!
Дух он тоже Духу рознь:
Коль Святой — так Машку брось!…
Я — к Марии с предложеньем, —
Я на выдумки мастак! —
Мол, в другое воскресенье
Ты, Мария, сделай так:
Я потопаю под утро —
Мол, пошел, —
А ты прими его как будто,
Хорошо?
Ты накрой его периной —
И запой, — тут я с дубиной!
Он — крылом, а я — колом,
Он — псалом, а я — кайлом!
Тут, конечно, он сдается —
Честь Марии спасена, —
Потому что, мне сдается,
Этот Ангел — Сатана!
/ «ПЕСНЯ ПРО ПЛОТНИКА ИОСИФА…»/

Однако, несмотря на близость сюжета, В. С. Высоцкий ведет изложение только на грани кощунства — все его слушатели (и читатели) прекрасно понимают, что дело происходит не в Иерусалиме, а в наши дни, а его герои — не библейские персонажи, а советские работяги, люди от сохи и станка.


Т.Г.Шевченко, автор «Марии». автопортрет.

Еще интересней этот сюжет передает Т. Г. Шевченко. Тарас Григорьевич также не избежал некоторого искажения евангельского текста, но сделал это без скабрезности и кощунства:

…У плотника иль бочара,
Иосифа того святого,
Жила Мария и росла…
Росла в батрачках, подрастала,
И выданья пришла пора;
Мария, словно розан алый,
В убогой хате расцвела.
Невзрачно было в бедной хате,
Но рая тихого светлей.
Бочар, батрачкою своей
Любуясь, как родным дитятей,
Бывало, знай глядит в упор.
Забыв рубанок и топор;
И час пройдет, и два пройдет,
А он и глазом не мигнет
И размышляет:
«Сиротина!
Одна, ни дома, ни семьи!
Вот если б… Но года мои…
Да свет ведь не сошелся клином!»
А та стоит себе под тыном
И белую волну прядет
Ему на свитку к именинам…
 / «Мария», 1859 г., в пер. Б.Пастернака/

Иосиф у Тараса Григорьевича не «рогатый муж», а святой, который взял под свою опеку сироту. По шевченковской версии, в гости к Иосифу пришел некий странный гость:
…И на порог
Выходит гость чужесторонний,
Сияя писаной красой,
В белеющем, как снег, хитоне,
Высокий, стройный и босой.
И вот Марии боязливой
Отвешивает он поклон,
А та стоит, и все ей в диво —
И свет над гостем, и хитон.
Она взглянула на сиянье
И, ни жива и ни мертва,
Коснулась, затая дыханье,
Иосифова рукава.
Потом глазами пригласила
Его во глубину шатра
И сыром козьим угостила,
Водой криничной из ведра.
Сама же не пила, не ела,
Но втихомолку, как сперва,
На гостя из угла глядела
И слушала его слова.
И те слова его святые
На сердце падали Марии,
И у бедняжки то и дело
От них кружилась голова.
/ «Мария», 1859 г., в пер. Б.Пастернака/

Благую весть Шевченко рассказал более чем «по-пушкински», ямбом:
Горит
Костер, тихонько дотлевая.
Иосиф праведный сидит
И думу думает.
Ночная
Звезда на небосклон взошла.
Мария встала и пошла
К колодцу по воду с кувшином,
И следом гость, покуда мгла,
Догнал ее на дне лощины…
С благовестителем часок
Прошли вдвоем ночною тишью
И двинулись домой, не слыша
От счастья под собою ног.
Все ждет и ждет его Мария,
Все ждет и плачет. Молодые
Глаза, и щеки, и уста
Заметно вянут.
«Ты не та, —
Иосиф говорит с заботой, —
Не та, Мария, цветик мой,
С тобой случилось, дочка, что-то!
Венчаться надо нам с тобой.
А то… (Не приведи Бог худа,
Подумал, но не молвил вслух.)
/ «Мария», 1859 г., в пер. Б.Пастернака/

Если для Пушкина его героиня — это порочная девица, объект сексуальных домагательств («Нога любви, жемчужный ряд зубов» и т.д.), то у Шевченко Мария — это прежде всего мать. Очень хорошо у него об этом написано в другом стихотворении:

Средь нашего земного рая
Не знаю красоты милей,
Чем мать с младенцем молодая.
Когда я молча перед ней
Стою, часами без отрыва
Заглядываясь, как на диво,
Какой-то тайный страх тоскливо
Сжимает существо мое.
Мне делается жаль ее.
В душе, как пред святой иконой,
Слагается ей похвала,
И я молюсь ей потаенно,
Как той, что Бога родила
/ «Средь нашего земного рая», в пер. Б. Пастернака/


Старинный запрестольный образ Девы Марии,
восстановленный собственноручно Т. Г. ШЕВЧЕНКО, 1846 г., с.Скунь

Как мы наглядно видим, в поэтическом искусстве большую роль играет, КТО вдохновлен и КАК он это описывает. Если вольноотпущенный художник Шевченко — это одно, если пролетарий-интеллигент Высоцкий — это другое, если потомственный дворянин Пушкин — это совсем третье…

Leave a Comment